реинкарнационный опыт
Встреча в банке
Бесконечные «9:32»
В первой части мы познакомились и Эд рассказал мне про «Вестник». Наша вторая встреча должна была быть про бизнесменов, которые его вдохновляли в жизни. Было почти так, но нет))
– Эд, включи свет! – сказала я и сама себя одёрнула.
Какой свет, мать, ты в 1830-х. Ты ещё попроси у него зарядку для айфона и американо с миндальным молоком.
Как бы сказала моя прабабка, пока он там «шоркался где-то» в поисках свечи, я посмотрела на часы на стене: 9:32 – отмеряли стрелки. За окнами темно.
– Я принёс свет, – поставил он на стол свечу и сел напротив меня на своё рабочее место.
– Ты тут что-то записываешь? – чувствовала я себя любопытным ребёнком, жаждущим узнать, как ведутся банковские операции почти 200 лет назад.
– Эд, включи свет! – сказала я и сама себя одёрнула.
Какой свет, мать, ты в 1830-х. Ты ещё попроси у него зарядку для айфона и американо с миндальным молоком.
Как бы сказала моя прабабка, пока он там «шоркался где-то» в поисках свечи, я посмотрела на часы на стене: 9:32 – отмеряли стрелки. За окнами темно.
– Я принёс свет, – поставил он на стол свечу и сел напротив меня на своё рабочее место.
– Ты тут что-то записываешь? – чувствовала я себя любопытным ребёнком, жаждущим узнать, как ведутся банковские операции почти 200 лет назад.
Разговор
Мы с ним в небольшой комнате, где банкиры принимают клиентов. Одной свечи достаточно, чтобы осветить наш разговор, а остальная комната во тьме, но я вижу шкафы с сшитыми бумагами «делами». Пахнет деревом, воском, «положением» и кропотливой работой.
– Пишу, всё пишу, иначе забуду, – зафиксировал Эд.
– Пишу, всё пишу, иначе забуду, – зафиксировал Эд.
заметка по пути
Он раскинулся в кресле, ему тут всё знакомо, но у меня возникло ощущение, что из этого кресла он уже давно морально вырос, оно ему по мозгам «мало». Где-то в глубине я поняла, почему он пошёл на ограбление: ему не хватало ответственности, нового уровня решений, более интересных дел… нет, я не одобряю его поступок, но я поняла его в тот момент. Через жопу, конечно, поступил, но как уж смог.
– Каких клиентов ты любишь больше всего?
– Женщин.
– Ты хочешь сказать, что в Америке середины XIX века много женщин-предпринимательниц?
– Да, но не открыто, а, так сказать, под именем мужа или сына.
– Почему женщины?
– Они искренние и им есть что терять. Мужчина рискует легко, а женщина – всей собой. Она любит и поэтому рискует. В ней нет жажды денег, женщина ведёт бизнес, потому что её муж пьян, а документы нужно принести в банк, потому что нужна ссуда под покупку новых партий хлопка.
– Женщины по-любому заигрывают с тобой))
Эд откинулся на спинку кресла с довольным, как у кота, лицом, а потом сказал чуть разочарованно:
– Да, у меня было очень много шансов жениться на какой-нибудь богатой вдове…
– Но ты решил ограбить банк, да, я помню, – ехидно перебила я.
– Однажды пришла красивая женщина, взрослая, и сказала, что хочет снять все деньги со счёта. Но она не могла снять все деньги, потому что муж подписал ей только определённую сумму.
– Она ругалась с тобой?
– Ещё как! Мы выдали ей столько, сколько было разрешено мужем. И когда она пересчитывала деньги, она плакала.
– Почему?
– Он не любил её, не жил с ней как мужчина, если ты понимаешь, о чём я.
– Понимаю.
– У неё не было детей, и тут оказалось, что она в положении.
– А боли людские всё те же, что и 200 лет спустя)) Кто-то ей, очевидно, помог в этом деле))
– Да, и этот кто-то заставил её собрать чемодан и купил ей билет на пароход в один конец.
– В никуда?
– И в «никогда обратно». Этих денег ей не хватит ни на что. Ни ей, ни ребёнку.
– Что тебя так задело в этой истории? Навряд ли она такая была единственная.
– Далеко не единственная, поэтому каждая женщина, что сидела на этом стуле, на котором ты сейчас сидишь, была особенная. На этом стуле женщина в моё время сидеть не имеет права. За очень редким исключением.
– Если бы ты успел открыть «Вестник», ты бы смог написать об этом?
– Нет, конечно.
– А ты бы хотел?
– Я бы не смог.
– Тебя не интересует бизнес, Эд, ты горел женщинами и их силой?
– Я горел тем, что женщина чаще ведёт бизнес аккуратнее, принимает более взвешенные решения, но в моё время она не имеет права подписывать документы, поэтому я ждал её тут, пока она добьётся подписи мужа и вернётся. Я проживал с ними их бой, видел их победы, а иногда больше не видел их никогда.
– Как бы ты писал о них, если ты не мог упоминать об этом?
– Не знаю. А ты можешь?
– Могу. В моё время женщина равна с мужчиной и много женщин открыто ведут бизнес. Не везде, но Европа и Америка свободны в этом плане.
– Я бы ввёл рубрику, а отдельно где-то для себя писал бы историю женщины, а потом передал бы своему наследнику, что все истории в этой рубрике на самом деле про женщин, и вот тетрадь, в которой я написал историю каждой из них. Но да-да, я помню: «но я ограбил банк и сдох в Синг-Синге».
– Женщин.
– Ты хочешь сказать, что в Америке середины XIX века много женщин-предпринимательниц?
– Да, но не открыто, а, так сказать, под именем мужа или сына.
– Почему женщины?
– Они искренние и им есть что терять. Мужчина рискует легко, а женщина – всей собой. Она любит и поэтому рискует. В ней нет жажды денег, женщина ведёт бизнес, потому что её муж пьян, а документы нужно принести в банк, потому что нужна ссуда под покупку новых партий хлопка.
– Женщины по-любому заигрывают с тобой))
Эд откинулся на спинку кресла с довольным, как у кота, лицом, а потом сказал чуть разочарованно:
– Да, у меня было очень много шансов жениться на какой-нибудь богатой вдове…
– Но ты решил ограбить банк, да, я помню, – ехидно перебила я.
– Однажды пришла красивая женщина, взрослая, и сказала, что хочет снять все деньги со счёта. Но она не могла снять все деньги, потому что муж подписал ей только определённую сумму.
– Она ругалась с тобой?
– Ещё как! Мы выдали ей столько, сколько было разрешено мужем. И когда она пересчитывала деньги, она плакала.
– Почему?
– Он не любил её, не жил с ней как мужчина, если ты понимаешь, о чём я.
– Понимаю.
– У неё не было детей, и тут оказалось, что она в положении.
– А боли людские всё те же, что и 200 лет спустя)) Кто-то ей, очевидно, помог в этом деле))
– Да, и этот кто-то заставил её собрать чемодан и купил ей билет на пароход в один конец.
– В никуда?
– И в «никогда обратно». Этих денег ей не хватит ни на что. Ни ей, ни ребёнку.
– Что тебя так задело в этой истории? Навряд ли она такая была единственная.
– Далеко не единственная, поэтому каждая женщина, что сидела на этом стуле, на котором ты сейчас сидишь, была особенная. На этом стуле женщина в моё время сидеть не имеет права. За очень редким исключением.
– Если бы ты успел открыть «Вестник», ты бы смог написать об этом?
– Нет, конечно.
– А ты бы хотел?
– Я бы не смог.
– Тебя не интересует бизнес, Эд, ты горел женщинами и их силой?
– Я горел тем, что женщина чаще ведёт бизнес аккуратнее, принимает более взвешенные решения, но в моё время она не имеет права подписывать документы, поэтому я ждал её тут, пока она добьётся подписи мужа и вернётся. Я проживал с ними их бой, видел их победы, а иногда больше не видел их никогда.
– Как бы ты писал о них, если ты не мог упоминать об этом?
– Не знаю. А ты можешь?
– Могу. В моё время женщина равна с мужчиной и много женщин открыто ведут бизнес. Не везде, но Европа и Америка свободны в этом плане.
– Я бы ввёл рубрику, а отдельно где-то для себя писал бы историю женщины, а потом передал бы своему наследнику, что все истории в этой рубрике на самом деле про женщин, и вот тетрадь, в которой я написал историю каждой из них. Но да-да, я помню: «но я ограбил банк и сдох в Синг-Синге».
заметка по пути
Он так съёрничал в этот момент, когда цитировал меня, как будто пожалел о своём поступке на мгновение, как будто понял, что сделал, сколько всего упустил, не дал, не прожил, не почувствовал, не написал. Что у той тетради, где была бы написана правда про женщин, он не открыл даже обложку. Что ни одного номера своего «Вестника» не пролистал, не правил тексты, не придумывал заголовки, не спорил с иллюстраторами, не оставался вечерами и не планировал следующие номера…
Эд в этот момент как будто прожил всё это за секунду и понял, что никогда не увидит, как кто-то листает его журнал, читает за чашкой чая в своей гостиной и цитирует что-то своей жене. Он не увидит, как дочь вырезает со страницы «Вестника» статью о своём отце и вклеивает её в свой дневник…
Я продолжила:
– Если бы ты это сделал, ты бы создал огромное наследие, и когда в XX веке женщины будут бороться за свои права, то твои статьи стали бы для них огромной поддержкой и доказательством, что они не просто могут, а МОГУТ. Ты бы не просто стал частью страниц истории, ты бы стал именем, на которое они могли бы опереться.
В XXI веке, где я живу, я могу писать обо всём. Я три раза разведена, это не нормально, но обществом не порицается. И мне не нужно бороться за свои права, я получила их по полной. Мы сейчас боремся за то, чтобы зайти в баланс женского и того мужского, что мы так рьяно реализовываем. У нас перекос в другую сторону, понимаешь? Женщина сегодня сама может вообще всё. Даже зачать ребёнка можно без мужчины.
Эд оторопел:
– Ты хочешь сказать, что я бы боролся за то, чтобы женщина получила права, а ты сейчас готова бороться, чтобы у вас их не стало?
– Нет))) мы перегнули палку в правах, но не с юридической точки зрения, а с моральной. С душевной. Женщины очень долго были «частью мужа», и когда мы получили доступ к правам, мы погнали со всей дури реализовываться везде и доказывать. И мы удоказывались до такой стадии, что сейчас на женщине часто и её женские обязанности, и мужские, чтобы деньги зарабатывать.
Мы сейчас в перекосе. У нас сейчас нет баланса мужского и женского. Я сейчас могу жить с мужчиной и не быть его женой, и меня никто не осудит. И мне даже слова никто не скажет. И ему тоже.
В твоё время у женщины почти не было прав, в моё — в порыве реализации рядом с мужчиной, а иногда и вопреки ему, мы стали забывать, что женщина прежде всего женщина, жена и мать.
– У тебя есть дети? – спросил Эд.
– Да, трое.
– Поэтому ты и не грабишь банк)))
В практиках есть одна бесподобная вещь, которая всё ставит на свои места, если уметь её отслеживать: свечи не сгорают, а часы не ходят, даже если секундная стрелка звонко отсчитывает каждый свой шаг.
9:32 как было, так и осталось.
– Если бы ты это сделал, ты бы создал огромное наследие, и когда в XX веке женщины будут бороться за свои права, то твои статьи стали бы для них огромной поддержкой и доказательством, что они не просто могут, а МОГУТ. Ты бы не просто стал частью страниц истории, ты бы стал именем, на которое они могли бы опереться.
В XXI веке, где я живу, я могу писать обо всём. Я три раза разведена, это не нормально, но обществом не порицается. И мне не нужно бороться за свои права, я получила их по полной. Мы сейчас боремся за то, чтобы зайти в баланс женского и того мужского, что мы так рьяно реализовываем. У нас перекос в другую сторону, понимаешь? Женщина сегодня сама может вообще всё. Даже зачать ребёнка можно без мужчины.
Эд оторопел:
– Ты хочешь сказать, что я бы боролся за то, чтобы женщина получила права, а ты сейчас готова бороться, чтобы у вас их не стало?
– Нет))) мы перегнули палку в правах, но не с юридической точки зрения, а с моральной. С душевной. Женщины очень долго были «частью мужа», и когда мы получили доступ к правам, мы погнали со всей дури реализовываться везде и доказывать. И мы удоказывались до такой стадии, что сейчас на женщине часто и её женские обязанности, и мужские, чтобы деньги зарабатывать.
Мы сейчас в перекосе. У нас сейчас нет баланса мужского и женского. Я сейчас могу жить с мужчиной и не быть его женой, и меня никто не осудит. И мне даже слова никто не скажет. И ему тоже.
В твоё время у женщины почти не было прав, в моё — в порыве реализации рядом с мужчиной, а иногда и вопреки ему, мы стали забывать, что женщина прежде всего женщина, жена и мать.
– У тебя есть дети? – спросил Эд.
– Да, трое.
– Поэтому ты и не грабишь банк)))
В практиках есть одна бесподобная вещь, которая всё ставит на свои места, если уметь её отслеживать: свечи не сгорают, а часы не ходят, даже если секундная стрелка звонко отсчитывает каждый свой шаг.
9:32 как было, так и осталось.